Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

Сценарий этой катастрофы не был похож ни на один, с которым когда-либо приходилось сталкиваться их планете. Но, как и в любом из них, мир не рухнул за одну ночь. Он просто перестал притворяться устойчивым.
Сори не спала. Не потому что боялась. Страх — это активная эмоция, у неё есть направление. То, что пришло ночью, было другим. Это было ощущение, что реальность больше не обязана подчиняться правилам.
Утро не принесло облегчения. Оно просто сделало всё видимым.
Ночь позволяла страху быть абстрактным. В темноте любой звук можно списать на воображение. Утро же беспощадно: кровь становится цветом, крики — голосом, вина — именем.
Ещё вчера новости выглядели как плохой маркетинг катастрофы. Люди кричали, спорили о конце света и возможном спасении. Сегодня крики зазвучали в другой тональности.
Она долго сидела у стены пустой комнаты, прислушиваясь к звукам здания. Лифт, который больше не ездит. Шаги. Удар. Слишком резкий, чтобы быть бытовым. Самое странное — тишина между криками. В паузах всегда рождается осознание.
Сори вышла в холл позже остальных. Не из трусости. Она просто знала, что хаос в первые минуты всегда самый громкий. А громкость редко равна смыслу.
Сори остановилась у стены. Та же позиция, что и ночью. Слишком знакомая. Но утро уже разоблачило ночь, а свет делал всё конкретным. На полу — следы. На лицах — бессонница. Запах металла стоял в воздухе, как плохо закрытая рана.
И боль. Женщина кричала.
Это был не просто крик. Это был звук, который рвёт пространство. Имя дочери повторялось снова и снова, пока не перестало быть словом. Она кричала так, будто мир ещё можно было уговорить вернуть её ребёнка.
Сори автоматически укуталась в анализ, как в кокон, в котором привыкла прятаться.
Факты: девочку не впустили, а матери не дали ей помочь. Но дверь не была полностью закрытой, иначе снаружи не лежало бы сейчас целых два тела. И монстр, всё ещё жадно вглядывающийся через щелки в, наполненный потенциальной пищей, холл.
Но для взбудораженной толпы и несчастной женщины имел значение лишь один факт: решение было принято одним человеком.
Она перевела взгляд на него.
Ли Ын Хек стоял напротив убитой горем матери. Слишком ровный. Лицо спокойное. Почти бесчеловечно спокойное. Сори знала этот тип выражения. Это не отсутствие эмоций. Это контроль утечки. Рационально.
Но рациональность плохо сочетается с материнским горем.
Толпа начала двигаться. Не физически сначала — эмоционально. Это всегда видно по глазам. Люди ищут простую модель мира. Причина. Виновник. Лицо, на которое можно направить хаос. Толпа мгновенно сделала то, что всегда делает толпа — она выбрала сторону боли.
Кто-то пробормотал: «Он не позволил открыть дверь».
Кто-то добавил: «Он решает, кому жить».
Опасная формулировка.
Сори почувствовала, как воздух в помещении меняет плотность. Когда лидер становится персонализацией трагедии, структура начинает крошиться.
Девушка мысленно разложила ситуацию. Если бы дверь открыли — какова вероятность проникновения? Сколько людей стояло за той дверью? Сколько жизней на другой чаше? Сколько бы живых людей сейчас осталось бы здесь? И остался бы вообще хоть кто-то?
Цифры были на его стороне. Но цифры не умеют говорить с матерями.
Решение было жестоким. Но логичным. Она не защищала его в своей голове. Она защищала причинно-следственную связь.
Женщина шагнула вперёд. В её голосе уже не было вопроса. Только приговор.
И Сори вдруг поняла: дело не в том, прав он или нет. Дело в том, выдержит ли группа этот момент.
Ын Хек не показывал эмоций. Он держался как стена.
Но Сори заметила деталь — слишком контролируемое дыхание. Он не холоден. Он удерживает.
Люди ненавидят тех, кто не выглядит сломленным. Им нужно видеть трещину, иначе они создадут её сами.
Можно было промолчать. Поступить как всегда: наблюдать, сделать выводы, запомнить динамику. Потом снять и выложить очередное видео, которое… Которое теперь годно лишь в качестве истории для потомков, если таковые вообще останутся.
Каждый новый день, каждый момент этой новой реальности менял всё привычное, стирая саму суть понятия «как всегда». Так больше не будет. И старой Сори тоже пора было бы исчезнуть.
Она почти осталась на месте. Почти.
Но Сори вдруг ясно поняла: если сейчас толпа решит, что он бездушен, она больше не будет его слушать. А без структуры Green Home не продержится и недели.
Она не чувствовала симпатии. Она чувствовала необходимость.
Женщина снова закричала. В её голосе уже не было просьбы. Было обвинение.
— Она погибла из-за тебя! Если бы я сразу побежала…
Сори оттолкнулась от стены. Иногда вмешательство — это не мораль. Это профилактика распада.
— Вы бы лежали сейчас рядом с ней.
Слова прозвучали чётко. Не мягко. Не резко. Просто как факт.
Несколько голов повернулись к ней, но она смотрела не на толпу. На женщину.
— Он выбрал между одной жизнью и всеми остальными.
Это жестоко. Но это правда.
— Он закрыл дверь, за которой стояли десятки людей. Если бы он этого не сделал, скорее всего, сейчас некому было бы его хоть в чём то обвинять.
Слова повисли в воздухе, как тонкая проволока.
— Вам тяжело. И я никогда не смогу понять в полной мере насколько. Но это был не выбор между добром и злом, — добавила она ровно. — Это выбор между одним исходом и несколькими.
— Вы хотите, чтобы он чувствовал вину? — Сори наконец посмотрела на Ын Хека. — Он будет. Но это не изменит результат. Как и факт того, что он спас вам жизнь. Всем вам.
И только тогда в комнате стало по-настоящему тихо.

В животе клокочет кипящее варево чаяний и странноватых, маниакальных надежд. Как кусок человеческой плоти, провалившийся в пищеварительный тракт вместе с криком и солоноватым вкусом смерти. Душевное пополам с физическим. Грязь рядом с грехом. Лале облизывает пересохшие губы. Под сапогами хрустят сухие ветки, царапая мутноватую, стертую тряпкой память. Хрусь-хрусь-хрусь.

Они кричали, они булькали, они издавали горько-сладкий хрусь. Кто они? Лале понятия не имела. Все что осталось от ее прошлой личности — лютая жажда убивать и извращаться. Эльфийке казалось, что за этим мерно пульсирующим куском отвратительных мыслей больше ничего и нет, пустота. И ее это откровенно бесило, в конце концов она должна быть частью чего-то большего и лучшего, чем то дырявое ведерко, которым являлась ее память.

Шум воды тащит за собой холодный ветер, все-равно что труп притащенный маньяком на любимую полянку. Лале улыбнулась от такой аналогии и наклонилась вниз, к воде, смывая засохшие частички крови у глубокого выреза декольте. Мокрыми ладонями она увлажнила лицо. Еле заметные капли то и дело окрашивались в бледно-розовый, падая в высокую траву и песок, унося с собой неприглядную сторону, нужную для прятанья под спальный мешок.

Маньячка начала раздеваться. Первыми полетели на берег крепкие металлические наручи, следом исцарапанная часть кожаной брони. Лале, не смотря на свою паладинскую сторону, терпеть не могла сковывающие доспехи, а потому всегда таскала на себе разномастный набор из боевых трофеев, найденных по дороге беспощадных убийств. Наплечник от одного, один железный наруч от другого, сапоги от третьего, часть нагрудника от четвертого. А вот рубашка была ее — шелковая, темно-бордовая, на ней не слишком видна кровь. Эльфийка начала расстегивать пуговицы, оголяя крупную грудь, с которой вообще-то надо было еще уметь обращаться в бою. Эдакая увеличенная сложность. Лале вообще любила сложности.

Рубашка тем не менее не распахнулась настежь как вскрытые умелыми руками ребра, банально мешала стрела. Теперь предстояло ее выдернуть из себя, да так, чтобы тот час не помереть. Задача не из легких, однако же изуверка почему-то знала и тот факт, что на ней все зарастает как на собаке. За свою долгую жизнь какие только ранения в нее не прилетали, страшно представить. Лале подумалось, что возможно, последнее ранение было прямо в голову, это могло бы объяснить почему она ничерта не помнит, только чувствует хорошо.

По позвоночнику пробежала дрожь. Лале схватилась за древко. Зубы снова зачесались. Кровавая пелена затрепыхалась перед глазами как живая. Пульсация боли дарила невыразимую силу, но вместе с тем и дурманила разум. Маньячка выдохнула сквозь зубы, но стрелу не выдернула. Усиленные болью инстинкты завопили и эльфийка почувствовала кожей давящее присутствие. Бросив взгляд через плечо она увидела его. Его алые глаза влажно блестели. Ее блестели не меньше.

— И долго ты собирался на меня глазеть? — У Лале голос темный, как из-под полы, из-за темного угла, из-под спасительной кровати и страшного темного шкафа. Она держится за стрелу и тяжело дышит. Грудь вздымается, поблескивая еще не просохшими розовыми каплями воды. Шелковая ткань вот-вот норовит оголить ее полностью, но Лале это ничуть не смущает. Наоборот. Провоцирует. И провоцирует кудрявый гляделкин напротив.

— Пальцы? — Почти в трансе, медленно произносит Лале сжимая пухлые губы в тонкую линию. Ее завороженный взгляд, липнущий сладким-гадким горячим вниманием спадает с острой скулы эльфа, медленно скользя по блестящей в редком свету бледной коже вниз, к шее, по груди, скрытой под расшитым камзолом и зависает, наконец, на пальцах. Длинные, тонкие, цепкие, пальцы пианиста, вора, аристократа, героя-любовника и маменькиного сынка. Чего конкретно было больше в Астарионе — сказать сложно, да и это мало волновало Лале. Одно она поняла еще при первой дерзкой встрече, когда красавчик пытался шантажировать ее или убить или все вместе. Они похожи. Два типа с говнецом.

А эти восхитительные пальчики ей хотелось переломать один за одним. Было бы вкусное зрелище.

— Вот как... аккуратным значит. Аккуратным, умелым, размеренным и обходительным, да? Я могу тебе довериться? — С каждым произнесенным словом эльфийка наклоняется к Астариону все ближе, хотя он и так уже сократил меж ними расстояние до опасного значения. Ее голос сбивается до шепота. И шепот этот горячий, брызгающий дрожью темных обещаний. Рука, все еще держащая стрелу слегка дергается и мягкий томный голос Лале рассыпается как рассыпчатый бисквит, как шелковый песок у лазурного берега. Она облизывается, готовая вонзиться кусачим поцелуем в эти бледно-розовые ехидные губы очаровательного лжеца и растерзать их, проглатывая и оставляя у себя глубоко внутри. От него разит опасностью, от нее — тоже. Густо, сахарно, чудовищно.

— Ты само очарование. — Она улыбается, уже представляя как будет ломать его красоту на составляющие, как будет стонать над ним, разбитым ею. О, да-а.  Только соглашаться на предложенную помощь Лале не собиралась. Вместо этого напрягаясь, изуверка вырывает стрелу из своего плеча. Капли крови брызгают на камзол Астариона, кусочки плоти застревают на наконечнике. Лале падает на колени, захлебываясь в тантрическом экстазе и проглатывая медленные, сладкие стоны. Она дрожит и ей хочется кричать о своем удовольствии, развратить весь мир и утопить его в страданиях, захлестнуть в этой кровавой волне всех до кого она сможет дотянуться. И понимая это, понимая, что сейчас она просто зарубит беловолосого и ей потом придется долго объяснять почему он ушел от них, Лале с трудом поднимается и делает шаг назад. И еще один. Рубашка пропитывается кровью и липнет к телу. Эльфийка падает в прохладные воды, превращая их в розовое море. Холод отрезвляет. Она бросает хищный взгляд на эльфа. Зачем ты сюда приперся...

— Ну, полезешь следом или так и будешь стоять столбом, очаровашка? — Лале снимает рубашку и кидает ее на берег. — А то я так неосторожно забрызгала тебя кровью... Но я могу загладить вину и помочь тебе отмыться.

Чонин никогда в жизни не думал, что готовка способна довести до нервного срыва. Но сегодня он убедился в этом лично.
С тех пор, как их группу расселили по двое, и они с Чаном обзавелись своим тихим уголком, где никто не создавал хаос и бардак, ему хотелось чем-то порадовать хёна. Поэтому идея приготовить к ужину жареный рис с кимчи казалась достаточно милой.
Вообще-то, их лидер не был ярым любителем острой пищи, но Чонину очень уж хотелось, чтобы хён полюбил их национальную, корейскую кухню в натуральном, остром виде, которая согревает сердце так же, как и язык. Но, кажется… он слегка недооценил силу кимчи.
Его везения хватило ровно на хорошо сваренный рис. Конечно, ведь было бы странно, умудрись он не справиться даже с рисоваркой. Но вот потом..
На сковороде рис начал взрываться, как салют, комок кимчи вдруг сбежал, разбрызгивая красноватые пятна по полу, словно художник-абстракционист, потерявший кисть.
Потом он потянулся за солью, задел локтем бутылку с соевым соусом, та покачнулась, замерла на грани и, конечно же, решила упасть. Соус растёкся по столешнице, тоненькой струйкой полился на, и без того разукрашенный, пол и задел край фартука парня, обосновавшись там выразительным пятном. Он вытер руки о полотенце, которое тут же стало полотенцем сомнительной репутации, и оглядел кухню, которая теперь больше напоминала поле битвы, чем место для готовки.
— Эм… оригинально, — пробормотал Чонин.
И именно в этот момент дверь общежития тихо щёлкнула… и Чан вошёл.
Сердце Чонина ёкнуло, то ли от страха, то ли от предвкушения реакции старшего. Но, стоило Чану появиться в дверном проёме, макнэ внутренне похолодел.
Раньше он думал, что лицезреть Чана после долгого рабочего дня — это что-то трогательное или уютное. Но сейчас он видел его лицо, которое сначала было спокойным, а затем постепенно превратилось в смесь лёгкой тревоги и плохо подавляемой ярости, и понимал, что «спасибо, очень приятно», он вряд ли сегодня услышит.
— Привет, Чан, — Ян попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно у нашкодившего ребёнка, который всё ещё надеялся, что его не отругают. — Я… приготовил для тебя ужин. Это жареный рис с кимчи.
Чан редко злился по-настоящему, и практически никогда на участников своей группы. Но когда подобное случалось, даже мемберы, которые были ему ближе всех, старались держаться на расстоянии, потому что гнев австралийца был сродни урагана Катрина, сметающего всё живое на своём пути. Чонин никогда не признался бы в этом вслух, но в такие моменты он ужасно боялся Чанни-хёна, и, поэтому, сейчас разрывался между желанием бежать, не оборачиваясь, и надеждой, что он ошибся в оценке настроения своего старшего.
— Я.. я думал, что тебе понравится, — продолжил он, неуверенно и слегка запинаясь, — но если тебе не понравится — я… э-э… мы могли бы заказать доставку?
Всё веселье и азарт внутри младшего развеялись, будто и не было, уступая место удушливому ощущению обиды и чего-то ещё. Чонин не мог дать этому название, опуская глаза в пол и тратя все силы на то, чтобы не расплакаться от разочарования. Он совсем не так представлял себе сегодняшний вечер.
Глубоко вдохнув и выдохнув, он всё же нашёл в себе смелость поднять взгляд и ещё раз оглядеть результаты своих стараний: соус на полу, лёгкий дымок, поднимающийся вверх от сковороды с видом «я здесь ненадолго, но эффектно».
— Я просто хотел тебя порадовать, — сказал он тихо, но абсолютно искренне. — А кухня… Я уберу, тебе не стоит так беспокоиться…
В конце-концов, никто не умер. С чего вдруг такая шумиха? Впервые ли Ян Чонин что-то разбивает, ломает или портит? Да к чёрту всё. Не готовил – не стоило и начинать. Пусть хён покричит, если хочет, я всё выброшу к чертям, уберусь и жизнь вернется на круги своя. Подумаешь, хотел сделать приятное. Не велика заслуга…
С этими мыслями, намереваясь спустить все результаты своих трудов в мусор, Чонин взялся за ручку небольшого ковшика для соуса, и практически сразу, ойкнув, уронил его, добавив в накалённую атмосферу мелодичный перезвон метала.
- Да что б тебя.., - выругался он, досадливо прижимая к груди обожженную ладонь.